Давно завязал,

Что только не помню,

То ль путь водке в глотку, а то ли шнурки.

Пропал мой причал,

Сам пропах перегноем,

Да сбита походка – как моторная лодка, что на суше никак не способна идти.

Потерян сигнал,

Но на улицей тёмной

Кротко светом нечётким зовёт мастерски

Сладкий дурман,

Такой вероломный.

Не вынести нотки горячительной стопки: уж внутрь тепло желаю впустить.

И вот я не дышу, принимая на душу,

И дУшу душУ, обмывая грех в дУше,

Да дУшкам твержу в душниловке дружной:

"Завтра точно гораздо всё будет лучше!"

А пока что в материи матери статной,

Свою материв материнскую плату

Матёрым неестественным матом,

Мозг матовый разъедаю бесплатно.

Уныние ныне в широком ходу,

И день ото дня шагами ко дну

Оболочки петлями комнат к окну

В полубреду с бутылкой бреду-ут...

(У-у-у у-у-у)

Пускай спохватился,

Но вот уже поздно –

Принял без остатка ведь сладкий тот яд.

В плену парадиса

Эликсиро-насоса.

Он бродячих собак, словно зданье-маньяк, загонит в загон "пропащих ребят".

Горловина почти пусть по горло,

Но по горло не сыт, не напился.

По порядку, когда не в порядке,

Надо: упиться, забыться, yбитьcя! (А-а-а-а)

Работа, домишко – по распорядку,

А между – бутыльная перезарядка.

Не баг это, фишка, нужды нет в отладке,

Достигнут период полураспадка.

Без бури затишье ни горько, ни сладко,

Давненько проиграна главная схватка.

Там, свыше, за дело не принята взятка,

В ничто погрузились мы без остатка...

Уныние ныне в широком ходу,

И день ото дня шагами ко дну,

Оболочки петлями комнат к окну,

В полубреду с бутылкой бредут...