Когда, почти детьми́, уха́бистой тропи́нкой
‎мы бе́гали в берёзовый лесо́к,
как жа́рко грудь её дыша́ла под косы́нкой,
как шаловли́в был с ней паху́чий ветеро́к!
Нам бы́ло ве́село,— мы о́ба задыха́лись,—
‎друг дру́гу ру́ки жа́ли иногда́;
‎Но никогда́ мы, никогда́
‎в свое́й любви́ не признава́лись!

Когда́ восхо́д луны́ мы с ней вдвоём встреча́ли,
‎и ды́мчатый тума́н встава́л с реки́…
Как звёзды, при луне́, глаза́ её мерца́ли,
блаже́нная слеза́ скользи́ла вдоль щеки́,
и там, где ло́коны плеча́ её каса́лись,
‎мои́ уста́ каса́лись иногда́;
‎Но никогда́ мы, никогда́
‎в свое́й любви́ не признава́лись!


Зимо́й, когда́ мете́ль шуме́ла в ве́чер по́здний,
‎и погаса́л в лампа́де огонёк,
и стра́нный храп в дому́ был слы́шен — а́дских ко́зней
не раз мы тру́сили, заби́вшись в уголо́к.
Тогда́ плечо́м к плечу́ впотьма́х мы ро́бко жа́лись,
‎быть мо́жет, целова́лись иногда́;
‎Но никогда́ мы, никогда́
‎в свое́й любви́ не признава́лись!

Но вот, жизнь гру́бая на всё дохну́ла про́зой,
‎нео́пытных дете́й подстерегла́,
мне отрави́ла ум неслы́ханной угро́зой,
посты́дной клевето́й ей ду́шу обожгла́,
и как враги́ с тех пор друг дру́га мы чужда́лись,—
‎мы сму́тно понима́ли, в чём беда́…
‎И всё вдруг по́няли, когда́
‎в проща́льный час в любви́ призна́лись.

[End]