Ты твердишь: «ничего не случайно». Я ж смотрю на скалы, где все

треки ведут к обрыву. И в воздухе пахнет тоской, что гуще, чем дым.

зарыть, умчаться, но она —

ей не нужны даже дожди — прорастёт сквозь асфальт, и притом —

не травой, не цветком, а именно этой, ржавеющей сталью

вопреки всем регламентам сна, ибо ей незнакомо тленье.

И пророк в капюшоне торгует с тротуара намёком,

и его собака, бродяга, Экклесиаста знает наизусть —

не как текст, но как запах пыли, что въелся в подушечки лап.

Мы ж, оставив порок на чай, приобретаем контент. И он шепчет:

«Небеса — не чертог, а всего лишь — концепция боли конца».

Фотографы ловят тени на серебряные пластины — товар

для коллекционеров, чьи рамы хранят пустоты идеальную форму.

И я вспоминаю, в каком это году мой голос — его переливы, его высоту —

был обменян на горсть стёклышек, чей блеск есть дорога слепых в пустоту.

Теперь дождь идёт вертикально. Мы же движемся по горизонтали.

Под ногами — не щебень, но осколки базовых заповедей. Ты

достаёшь из кармана ключ от комнаты в том Вавилоне, где мы

когда-то пили вино, припадая к самому горлышку бездны.

И ты говоришь: «Послушай, как поют сирены в трансформаторной будке:

их песня — не что иное, как дисторшн на полосе между Правдой и Ложью, где проститутки.

Закапывай. Умчись Но

ей не нужны даже дожди — прорастёт сквозь асфальт, и притом —

не травой, не цветком, а именно этой, ржавеющей сталью

вопреки всем регламентам, ибо ей незнакомо....

Фонарь за окном мигает, как фриланс-свидетель, что заикается,

отказываясь дать показания против тьмы, ибо сам — её продукт.

Где-то падает звезда. Где-то теряются знания. А мы —

мы просто стоим на этом ветру. Просто стоим.

И ветер вырывает из горла не крик, а лишь частицы былого «я».